Выбрать страницу

Много лет назад в Омске был аэропорт местных линий. С него в нашу деревню летали самолеты Ан-2, которые мы называли табуретками. Внутри были два ряда сидений без спинок лицом друг к другу. Туалета не было, багаж складывали в хвосте. Лететь было два часа. Самолетик трясся, как телега на ухабистой дороге, но МНЕ НИКОГДА НЕ БЫЛО СТРАШНО. Это первая, самая позитивная глава из истории отношений меня и летательных аппаратов.

Когда я впервые села в нормальный общечеловеческий самолет, я испытала культурный шок от наличия стюардесс, напитков и еды. Я и не предполагала, что летать должно быть приятно, а не только полезно. (Забегая на несколько лет вперед скажу, что второй раз самолетный шок я испытала, когда в салоне бизнес-класса девушка опустилась на корточки, чтобы спросить, что я буду есть-пить и когда почивать.) И тогда еще летать было не страшно, а турбулентность воспринималась как приятное дежавю из номадного детства.

И вот однажды,  — перехожу я к завязке, — в разговоре с кем-то безымянным, но сыгравшим роковую роль в моей истории отношений с самолетами, прозвучало: «Я так часто летаю, что долетался до фобии». И тогда этот вирус как-то ловко зацепился за меня, что я и не заметила. Но стала думать о трагичном, обращать внимание на всякие репортажи катастроф и напряженно смотреть вниз при взлете. Момент набора нужной высоты, когда звук двигателя меняется, стал для меня сигналом к остановке сердца. (Думаю, вы все знаете сами, иначе не дочитали бы до этого места:)

На взлете (он всегда был страшнее посадки) я пристально смотрела на стюардесс, которые обычно сидят лицом к салону в своих креслицах и смотрят в будущее. Если на их безмятежных лицах мелькало выражение тревоги, для меня это был плохой сигнал. А через некоторое время они начинали так же пристально смотреть на меня. Видимо, тоже умели распознавать плохие сигналы. А Муж, предлагая мне руку и сердце, даже не предполагал, как будут хрустеть и смещаться суставы этой руки во время наших совместных взлетов.

Поганая нерациональная прицепившаяся ко мне зараза отравляла мне кайф. Даже полет в Лондон был не полетом в ЛОНДОН, а два взлета, две посадки и как-то протерпеть три часа. Кстати, именно на одном из таких рейсов, на высоте 11 000 м капитан сказал: «Уважаемые дамы и господа, наш полет окончен». Оговорился. Минус десять лет жизни и две ручки у кресла.

Пролетав этак года три в экономе, нас с фобией переселили в навязчивый в своём сервисе бизнес, где терпеть стало приятнее, но не легче. А я ж еще и не пью. (Ленка, ты без толку просиживаешь чьё-то место в бизнесе, сказали мне однажды друзья). Когда появилась Аня, стало еще хуже. Раз в сто. Теперь бояться приходилось и за неё.

И вот я решила что-то с этим делать. Почитала статистику. 5 миллионов рейсов ежегодно. Все катастрофы мы знаем, их в год ну пусть двадцать. Ага, уже легче, но почему-то всё равно думается именно об этих двадцати.

Подумала, где самое страшное. Поняла, что самое-самое — это именно ощущение многокилометровой пустоты под тобой. И еще мысль, что такая тяжелая штука (да еще начиненная такими психами как я) может летать только вопреки законам природы.

Опять чего-то читала, слушала лекции терпеливого мужа на тему аэродинамики, даже пыталась изучить конструкцию самолета. От количества увиденных деталей стало еще хуже. СКОЛЬКО ВСЕГО здесь может сломаться!

…А помогла всего одна фраза. Не помню источник, и даже не уверена, не оборжут ли меня физики. Но фраза это такая: Самолет держится в воздухе по тем же законам природы, что и корабль на воде. И всё встало на свои места. Кораблей-то я не боюсь. А Титаник и его айсберг мне не страшен, в небе плавают не айсберги, а всего лишь облака. Белогривые лошадки.

 

 

 

почему вы никогда не узнаете от меня рецепт кислых блинов
15 признаков того, что ваш муж - повар